Неточные совпадения
Глаза напряженно искали в куче тряпок что-нибудь
человеческое, и Самгин закрыл глаза только тогда, когда различил под мехом полости желтую щеку,
ухо и, рядом с ним, развернутую ладонь.
Варя, так строго обращавшаяся с ним прежде, не подвергала его теперь ни малейшему допросу об его странствиях; а Ганя, к большому удивлению домашних, говорил и даже сходился с ним иногда совершенно дружески, несмотря на всю свою ипохондрию, чего никогда не бывало прежде, так как двадцатисемилетний Ганя, естественно, не обращал на своего пятнадцатилетнего брата ни малейшего дружелюбного внимания, обращался с ним грубо, требовал к нему от всех домашних одной только строгости и постоянно грозился «добраться до его
ушей», что и выводило Колю «из последних границ
человеческого терпения».
У Бычкова даже рот до
ушей растянулся от удовольствия, возбужденного словами песни. Выражение его рыжей физиономии до отвращения верно напоминало морду борзой собаки, лижущей в окровавленные уста молодую лань, загнанную и загрызенную ради бесчеловечной
человеческой потехи.
— Если то, чтобы я избегал каких-нибудь опасных поручений, из страха не выполнял приказаний начальства, отступал, когда можно еще было держаться против неприятеля, — в этом, видит бог и моя совесть, я никогда не был повинен; но что неприятно всегда бывало, особенно в этой проклятой севастопольской жарне: бомбы нижут вверх, словно ракеты на фейерверке, тут видишь кровь, там мозг
человеческий, там стонут, — так не то что уж сам, а лошадь под тобой дрожит и прядает
ушами, видевши и, может быть, понимая, что тут происходит.
Чем более сгущалась темнота, тем громче кричали гады. Голоса их составляли как бы один беспрерывный и продолжительный гул, так что
ухо к нему привыкало и различало сквозь него и дальний вой волков, и вопли филина. Мрак становился гуще; предметы теряли свой прежний вид и облекались в новую наружность. Вода, древесные ветви и туманные полосы сливались в одно целое. Образы и звуки смешивались вместе и ускользали от
человеческого понятия. Поганая Лужа сделалась достоянием силы нечистой.
— Великий государь наш, — сказал он, — часто жалеет и плачет о своих злодеях и часто молится за их души. А что он созвал нас на молитву ночью, тому дивиться нечего. Сам Василий Великий во втором послании к Григорию Назианзину говорит: что другим утро, то трудящимся в благочестии полунощь. Среди ночной тишины, когда ни очи, ни
уши не допускают в сердце вредительного, пристойно уму
человеческому пребывать с богом!
До чуткого
уха все еще бывшей настороже молодой девушки донеслись звуки нескольких
человеческих голосов со двора.
Его можно вырвать из рядов
человеческих и скомкать, потому что средний человек не заступится за него, а только будет стыдливо; замыкать
уши и жмурить глаза.
Непонимание учения Христа в его истинном, простом и прямом смысле в наше время, когда свет этого учения проник уже все самые темные углы сознания людского; когда, как говорил Христос, теперь уже с крыш кричат то, что он говорил на
ухо; когда учение это проникает все стороны
человеческой жизни: и семейную, и экономическую, и гражданскую, и государственную, и международную, — непонимание это было бы необъяснимо, если бы непониманию этому не было причин.
Вдруг несколько в стороне на воде появились круги, и вслед за тем над поверхностью ее показалась большая голова какого-то страшилища буро-серого цвета, с маленькими
ушами, черным носом и щетинистыми усами; голова была больше
человеческой раза в четыре.
Я повернулся на другой бок, подобрал под ноги одеяло и хотел было снова уснуть, как вдруг
ухо мое уловило другой звук, который заставил меня вздрогнуть. Это был
человеческий крик.
Не отпирая ее, он приложил к ней
ухо и слушал. Из глубины тюрьмы доносилось лишь изредка подвывание волка.
Человеческого стона или голоса не было слышно.
У стола, на судейском месте, сидел худощавый старик отвратительной наружности: рыжие космы падали беспорядочно на плеча, голова его, вытянутая, иссохшая, имела форму лошадиной, обтянутой
человеческой кожей, с глазами гиены, с
ушами и ртом орангутана, расположенными так близко одни от другого, что, когда сильно двигались челюсти, шевелились дружно и огромные
уши и ежились рыжие волосы.
Могучий Орсал не повел ни усом, ни
ухом: равнодушный, как вольтерьянец, к суду божескому, он знать не хотел ни о каком суде
человеческом.
Желтый движущийся свет фонаря на миг резнул ему глаза и потух вместе с угасшим зрением.
Ухо его еще уловило грубый
человеческий окрик, но он уже не почувствовал, как его толкнули в бок каблуком. Потом все исчезло — навсегда.
Мои уста были зажаты плотно
человеческою рукою, а на
ухо трепетный голос шептал мне...
В одном таком моменте я как сейчас вижу перед собою огромную собачью морду в мелких пестринах — сухая шерсть, совершенно красные глаза и разинутая пасть, полная мутной пены в синеватом, точно напомаженном зеве… оскал, который хотел уже защелкнуться, но вдруг верхняя губа над ним вывернулась, разрез потянулся к
ушам, а снизу судорожно задвигалась, как голый
человеческий локоть, выпятившаяся горловина.
Я насторожил
уши. Писарь говорил тихо, и голос у него мне показался чрезвычайно приятным. Я устал от холодного, угрюмого пути и от этих жестких, наивно-грабительских разговоров. Мне показалось, что я наконец услышу
человеческое слово. Мне вспомнились большие глаза Гаврилова, и в их выражении теперь чудилась мне
человеческая мечта о счастии…
В своих непрактических — а может быть — и слишком уже практических — мечтаниях мы забываем, что
человеческий организм имеет свои физические условия для каждой духовной деятельности, что нельзя говорить без языка, слушать без
ушей, нельзя чувствовать: и мыслить без мозга.
Иловайская удивленно вглядывалась в потемки и видела только красное пятно на образе и мелькание печного света на лице Лихарева. Потемки, колокольный звон, рев метели, хромой мальчик, ропщущая Саша, несчастный Лихарев и его речи — всё это мешалось, вырастало в одно громадное впечатление, и мир божий казался ей фантастичным, полным чудес и чарующих сил. Всё только что слышанное звучало в ее
ушах, и жизнь
человеческая представлялась ей прекрасной, поэтической сказкой, в которой нет конца.
Варом обварило Алексея Кириловича. В глазах у него помутилось, по коже что-то будто рассыпалось, а в
ушах загудело: «Жеребцов, Кобылина, Конюшенная». Кувырков хотел протереть себе глаза, но руки его не поднимались, он хотел вздохнуть к небу, но вместо скорбного вздоха
человеческого у него вырвался какой-то дикий храп, и в то же мгновение ему вдруг стало чудиться, что у него растет откуда-то хвост, длинный, черный конский хвост; что на шее у него развевается грива роскошная, а морду сжимает ременная узда.